Подкаст «#ЕхалЧеховпоСибири»

Из большого села Абатского (375 верст от Тюмени), в ночь под 6-е мая, Чехов ехал в высоком, некрытом тарантасе, запряженном парой лошадей.  Возница – бойкий не по летам, подвижный и словоохотливый старик лет 60.  Он помахивает кнутом и покрикивает… И вдруг, навстречу, во весь дух, гремя по кочкам, несется почтовая тройка… Что было дальше Чехов описывает в очерках «Из Сибири»:

 «...навстречу, во весь дух, гремя по кочкам, несется почтовая тройка... Старик спешит свернуть вправо, и тотчас же мимо нас пролетает громадная, тяжелая почтовая телега, в которой сидит обратный ямщик. Но вот слышится новый гром: несется навстречу другая тройка и тоже во весь дух. Мы торопимся свернуть вправо, но, к великому моему недоумению и страху, тройка сворачивает почему-то не вправо, а влево и прямо летит на нас. А что, если столкнемся? Едва я успеваю задать себе этот вопрос, как раздается треск, наша пара и почтовая тройка мешаются в одну темную массу, тарантас становится на дыбы, и я падаю на землю, а на меня все мои чемоданы и узлы… Пока я, ошеломленный, лежу на земле, мне слышно, что несется третья тройка. «Ну, думаю, эта, наверное, убьет меня».

В письме Марии Владимировне Киселевой от 7 мая 1890 Чехов писал: «Должно быть, накануне за меня молилась мать. Если бы я спал или если бы третья тройка ехала тотчас же за второй, то я был бы изломан насмерть или изувечен. … После крушения глупейшее недоумение с обеих сторон, потом жестокая ругань… Сбруи разорваны, оглобли сломаны, дуги валяются на дороге… Ах, как ругаются ямщики!»

Из ругани выясняется причина столкновения. Ехало в Абатское пять обратных троек, возивших почту. Передний ямщик, чтобы скорее попасть в тепло, погнал лошадей во весь дух. А в задних телегах ямщики спали — и править было некому. Так все пять троек и неслись одна за другой. К счастью, это не закончилось трагедией на дороге. Пострадала лишь оглобля…

Из очерков Чехова «Из Сибири»:

«Старик, ворча и высоко поднимая ноги, — это он от болезни, — ходит вокруг тарантаса и лошадей и отвязывает, где только можно, веревочки и ремешки, чтобы связать ими сломанную оглоблю, потом он, зажигая спичку за спичкой, ползает на брюхе по дороге и ищет постромку. Идут в дело и мои багажные ремни. Уж занялась заря на востоке, уж давно кричат проснувшиеся дикие гуси, наконец уж уехали ямщики, а мы всё еще стоим на дороге и починяемся. Пробовали было ехать дальше, но связанная оглобля — трах!.. и нужно опять стоять… Холодно!

Кое-как шагом доплетаемся до деревни. Останавливаемся около двухэтажной избы.

— Илья Иваныч, кони дома? — кричит старик.

— Дома! — отвечает кто-то глухо за окном…

Пока на дворе подмазывают возок и позвякивают колокольчиками, пока одевается Илья Иваныч, который сейчас повезет меня, я отыскиваю в углу удобное местечко, склоняю голову на мешок с чем-то, кажется, с зерном, и тотчас же мною овладевает крепкий сон; уж снятся мне моя постель, моя комната, снится, что я сижу у себя дома за столом и рассказываю своим, как моя пара столкнулась с почтовой тройкой, но проходят две-три минуты, и я слышу, как Илья Иваныч дергает меня за рукав и говорит:

— Вставай, приятель, лошади готовы».

Так закончилось это происшествие. Чехов не пострадал физически, но получил богатый материал для наблюдений над сибирскими нравами и языком. И никакого месячного лечения в Тобольской больнице не потребовалось — писатель отправился дальше.